За этой драмой всё утро наблюдал амбар,
все тополя и ели не соваться убедил.
Товарищ их, сосед по сотке, пятый дом
был сам не свой (в нём каждый брус выл).
Дом недоволен до сих пор:
бревенчатый фронтон с балконом
скукожились сурово, словно лом
к замку прицелился, и кто-то будет взломан.
Ни шороха, ни шелеста, ни шага.
Дрожат все клумбы, Будды, гном садовый.
И замер муравей, залезший незадолго в щавель.
Лежит смиренно целлофан, и Слава Богу.
Плющ не шевелится, прильнув к своим местам,
Флюгер мертвецки обездвижен, замер.
Не упадёт на землю ни единого листа.
Дождь пожалел, что по его вине двор залит.
Встал рано и стены трепетали: «Вот он! Вот он!»,
А этот “он” их гладил и смотрел будто не знает,
Затем захлопнул чемодан и канул в это утро,
Оставив дом переживать — не продал ли его хозяин?