-

Лежа в степи, ты считаешь до десяти.
Шелест травы, не чаявшей прорасти.
Резкое «Кто позволил?» и «Кто таков?»,
Сосны рыжеют свечками.
Долгая литургия выстрелов –
Перебежчику
Выдать билеты в вечность:

Можно и – в спину.

Дом притворяется, что покинут.

На деле же – просто спит.
Ты убит
В степи в августе двадцать второго.

Особенно строго
Смотрит в углу портрет неродного отца,
Спавший с лица:
«Вечно ты делал так – навылет, навзрыд!
Стол накрыт.
Наливай сам, напевай сам,
Пока за тобой не пришли
Доставать из земли».

Лежа в степи ты думаешь –
Добивать не пойдут.
А я тут. Я живу.
Дома свет прорывает листву –
Раскаленное золото в синеву,
Ослепительно синий.

И застывшее небо пластают стрижи.
Госпиталь пахнет псиной,
А тебе все еще хочется жить.
Сильно.
До нелепого сильно.

Может быть, укрываться в чужой бушлат,
Может быть, тонкий крестик сорвать с груди.
Дом терпеливо ждет тебя впереди.
Белая скатерть струится с угла стола.
Белые сколы сахара. Белый флаг.

Горькое танго.
Пиано давно потеряло настрой.
Вас трое:
Тот, который не вышел на поле боя,
Тот, который лежит в степи без пути и брода,
Тот, который всех продал.

Дом притворился мертвым, как ты – живым.
Дом отдается скольжением ножевым,
Болью острей картечи
По предплечью.

Белому флагу – смирение алых вод.
Зарево утра. Печальный расстрельный взвод.
Колотый сахар. Круженье осенних пчел.
Чашки в рисунках синих цветов сирени.
Без разговоров блуждания до зари.

Лежа в степи, ты считаешь один–два–три
А под глазами уже залегают тени.

А на пруду – стеклянная корка льда.
Дом не дождался. Вернее всего – не ждал.